Миряне — печальнейшая повесть (продолжение)

Глава 8. «Церковь» «голубых»

Доверяли. Доверяли слепо, и слепо доверились. Кто обрел веру в сознательном возрасте, знают, как им эту веру даровал Господь, когда Сам избрал их. «Не вы Меня избрали, но Я вас избрал». Однажды, проходя мимо моей беспутной жизни, Он сказал мне: «Следуй за мною». И когда я побрел за Ним, «ужасаясь», Он Сам привел меня в Свою Церковь. Поэтому, придя в Нее вослед Христу, я безоговорочно принял все, что там было, как Его Волю, как Им Самим устроенное Царство Божие на земле. Как же я был наивен, и как глубоко заблуждался насчет божественного происхождения, и «святости» церковных порядков и отношений, ничего не зная из того, что знаю теперь – и как же я был счастлив тогда! Как сказано у Екклезиаста: « Во многом знании много печали, и познание умножает скорбь». Это про меня, как, впрочем, и про всех живущих.

Как-то глубокой осенью некий «странник», богомольный гражданин приличного вида, приставший ко мне в храме и попросившийся переночевать, наутро предложил мне съездить «к Сергию», в Загорск – было это как раз накануне дня памяти преподобного. С нами был его маленький сынок, и мы отправились. Дорогой он мне расписывал свои знакомства с монахами, священниками и семинаристами, и объяснял план устроиться на ночь в семинарской гостинице. Я ничего не понимал из того, о чем он толкует, но доверился ему, как человеку, имеющему незнакомый мне опыт общения в церковных кругах.

Вечер, почти до ночи, мы провели в Лавре на службе, и когда вышли из церкви, на дворе стояла темень. По окончании богослужения многие остались в храме, стали устраиваться на ночь кто как мог, сноровисто и привычно занимая  более удобные места у стен, поближе к теплу, в укромных углах, тупичках, где не дует. Кучками собравшись там и сям у икон, вслух читали молитвы при колеблющемся красноватом свете догоравших немногих свечей, или тихонько растяжно пели невпопад, кланяясь вразнобоицу, или стоя на коленях, кто как. Все было мне в диковину, казалось чудным, непонятным – я впервые оказался на «вселенском» празднике, куда отовсюду стекаются простые верующие люди, паломники, привычные к житейской неустроенности, к тому, что в церкви кроме их самих никто о них заботиться не станет.

Но сам я был не в таком положении: обо мне обещали позаботиться. Мой проводник привел меня на лавку в аллее, напротив входа на семинарскую территорию, и велев обождать, пока он договорится и придет за мной, оставил меня одного. Как сейчас, вижу его неторопливо удаляющуюся спину, слегка вихляющую походку хромоножки, мерно переставляемую палочку в одной руке, а в другой – руку мальчика, и как они исчезают за створкою решетчатых ворот. А я остаюсь: на пропитанной дождевой влагой, кем-то забытой, неубранной на зиму одинокой садовой скамейке, в забросанной мокрой опалой листвой аллее, под бесприютным чернильным осенним небом –  ждать.

Каждые четверть часа мерно били часы на лаврской колокольне, вызванивая медлительное течение времени. Когда колокола ударили в восьмой раз, я стал понимать, что меня попросту бросили на произвол судьбы. Тут-то и подсел ко мне на лавку – он, тот самый. Что-то мне сразу не понравилось: какая-то неприятная навязчивость, и в то же время – елейность, приторность – но не имев опыта общения в среде привычно верующих, я решил, что, должно быть, так принято знакомиться в церковных кругах. Однако из дальнейшего развития событий все оказалось куда проще: он был обычным педерастом, только с «церковным» уклоном, и имел банальное намерение «закадрить» меня. Он что-то ворковал «про Владык» – это запомнилось – и под неумолчное журчание сладких речей во мне росла тоскливая уверенность, что меня обманули и покинули. Благополучно устроившись по своему усмотрению и тихонько похрапывая в безмятежном сне на казенной койке, мой «старший брат» во Христе давно забыл про меня, мерзнущего на сиротской лавке под промозглым небом в обществе отвратительного типа, и даже не удосужился известить, что другого места для меня в церковном мире пока нет, и не предвидится.

Вообще, с педерастами доводилось мне встречаться и раньше, в своей обычной мирской, «доцерковной» жизни. Это теперь они голову подняли, а в советские времена их за людей не считали, и вынуждены они были таиться и прятаться, как правило, не смея публично проявить свои пристрастья. Однако, иногда все же бывало. Как-то раз ко мне пытался пристать один, в автобусе. Пользуясь толкучкой, он, пробираясь вперед, слишком уж надолго притиснулся ко мне, и поняв, в чем дело, я точно знал, что делать. Ни секунды не колеблясь, я, развернувшись, левой рукой отстранил его от себя, сколько мог, а  с правой со всей силы ударил его в нос кулаком. Опрокинув залитого хлещущей кровью неудачливого «ухажера» на загаженный рубчатый пол, и вытерев платком кровь с разбитых пальцев, я бросил испоганенный полотняный лоскут прямо в растерзанное лицо. Затем, перешагнув брыкающееся тело, я растолкал опешивших зевак, и вышел вон из с треском распахнувшихся дверей наружу, чтобы пройтись и отдышаться от омерзительной «вони», почти физически накатившей на меня от этого негодяя.

Пробило одинадцать (все «владыки» давно спать полегли), и я решился, наконец, покинуть безнадежный пост, чтобы поискать возможного ночлега, а заодно отделаться от неприятного «собрата» – и направился обратно в храм. В храм за мной он заходить не стал, и, как я обнаружил с облегчением, куда-то исчез. Но и в храме мне места не было: везде вповалку  спали люди, устроившись прямо на полу, на пальто и припасенных одеялах. У стен, у колонн, в проходах – повсюду притулились мужчины, старухи, женщины с детьми, кто лежа в самых невообразимых положениях, кто сидя на полу или редко на складных матерчатых стульчиках, привалясь к чему пришлось, а то и просто спина к спине – все устроились, как могли, с возможным удобством, на всю ночь, и уходить никто не собирался. Все было занято, можно было только стоять с теми, кто у икон продолжал читать, петь и молиться. Но выстоять всю ночь посреди храма на ногах я не мог, я это понимал. И я вновь вышел наружу, совершенно не представляя, что же мне делать, куда податься? Тут же, будто из земли, около меня возник и завертелся мелким бесом мой давешний супостат. Как он был рад, он знал, что мне деваться некуда, и сразу предложил ночевать с ним «у знакомых». Вот тут я  запаниковал. «Бежать» – была единственная мысль,  и я понесся на станцию, опасаясь опоздать к последней электричке. Бес не отставая, гнал меня без разбору дороги, и в укромном месте, на подъеме по тропе, он, догнав, слегка погладил и ущипнул меня за зад.

Всю жизнь, вспоминая этот позор, я жалею, что не врезал ему прямо там, лягнув ногой – позиция была удобная, и он, слетев вниз, возможно, свернул бы себе шею в овраге. Но тогда я смалодушничал, и сделал вид, будто ничего не заметил: я не верил себе, не мог поверить, что верующий в Бога церковный человек может оказаться на такое способен – у меня это буквально не укладывалось в голове. «А вдруг мне показалось?», – уговаривал я себя, сидя в безжизненном вагоне еще не скорой электрички, за окном которой продолжал кривляться и паясничать, отвешивая мне прощальные пассы, отвергнутый мной воздыхатель, – «Вдруг я не так его понял? Может, у церковных людей это что-нибудь другое означает?» Долго протоптавшись на сыром ветру, гулявшем вдоль плохо освещенной безлюдной платформы, он-таки дождался отправления, и не ушел, пока не выпроводил меня в Москву, будто долг выполнил.

Года два назад на всю Церковь – да что на церковь – на всю страну, на мир скандал был. Не просто уличили, а уже буквально дело дошло до того, что дубьем стали гнать из епархии «преосвященного Никона» – епископа из молодых, «перестроечного» разлива, педераста, отнюдь не скрывавшего своей «ориентации», как теперь принято стыдливо выражаться у интеллигентов, ратующих за всехнюю «свободу». Наглую жирную свинью, обожравшуюся церковными деньгами, полученными от грабительских поборов со священников и приходов огромной уральской епархии.

Десятки статей – буквально – были опубликованы в том числе и в центральной прессе, с фактами, доказательствами, показаниями очевидцев, документальными свидетельствами – готовое уголовное дело, по сути. И что же? Патриархия даже расследования проводить не стала. А как пришлось невмочь: народ поднялся, этого гада люди в церковь не пускали к себе на службу, и от расправы его только наемная охрана спасала (буквально – могли побить) – его потихоньку, тайком, перевели в другую епархию опять архиереем. Зато священству, которое заодно с народом против епископа пошло, урок дали хороший: нескольких «зачинщиков» повыгнали, кого понизили, кого перевели бедовать на заштатные приходы – чтоб неповадно было «сор из избы мести», и чтобы все знали, «кто в доме хозяин». И на народ из Патриархии цыкнули, а на прессу злобно ворчали: дескать, это все жидо-масонские происки, которые раздувают газетчики, всегда радые возвести напраслину на «страдалицу-Церковь». Почитание епископа, какой ни есть, должно быть по должности. Потому что, «где епископ, там Церковь». А мы-то думали, что Церковь там, где Христос.

А педераст этот в открытую себе в мальчики  поповских детей требовал, пользуясь начальственным положением, и ставил пострадавших священников в безвыходное положение: или пойти против начальства, и как следствие, лишиться места и куска хлеба для семьи (что и случилось), или отдать родных детушек на «съедение» мерзкому Тараканищу. Вот и думай теперь, чего это патриархия за «голубых» всякий раз так рьяно заступается? Что, например, мешало устроить публичный, принародный церковный суд над негодяем, какие такие «высшие» церковные интересы? Христос нам объяснил, что света боится и избегает тот, кто сам причастен «к бесплодным делам тьмы». И еще сказал: «по делам их узнаете их». Узнали. Всем миром, всем народом. И сегодня, по-моему, ни у кого уже не осталось никаких иллюзий в отношении церковного начальства:  обыкновенные, банальные пройдохи.

А вот еще «любопытное», так сказать, свидетельство, за которое отвечаю, как за типичное из многих тех, которые, что называется, «неводом не перечерпать». Ко мне обратился священник со своей кручиной: ребенка его знакомых, прислуживавшего в храме, «отпидорасил» поп. И теперь они не знают, что им делать. Дело-то, и вправду, не простое. Поп этот, уже пожилой священник, с матушкой и детьми, а то и внуками, служил в сельской церкви поблизости богатого «новорусского» поселка, где у этих «знакомых» дом. Брат попа, монах, стал в свое время епископом, и получил хорошее место рядом с Патриархом в Москве. Вот мать-то их счастливая, вывела деток «в люди»!

Как нынче иной раз  водится, богатые,  кое-как уверовав вместе с семьями, стали церкви помогать, на службах по праздникам бывали, давали попу денег на то, на се… Мальчику в церкви понравилось, стал он «к батюшке» сперва на исповедь ходить, потом его в алтарь взяли, прислуживать, стихарь нарядный, специально на него пошитый, на службе стали на ребенка надевать, и со свечой по церкви пускать перед священником с кадилом. Родители, как в церкву придут, на сыночка умиляются. А батюшка-то, оказывается, даром времени не терял: присмотрел удобный случай, и улучил момент совратить малолетку, подпоив его кагорчиком. Малый пришел домой «из церкви» поздно ночью пьяный да растерзанный – так родители и ахнули. Думали сперва, может, кто со стороны, пока дознались – и теперь вот «не знают, что и делать»,  советуются. О чем тут советоваться, с кем? А если и советчик из тех же окажется, что он присоветует? Ну, вроде бы, какие тут нужны советы – ведь взрослые же люди. И вспомянулся мне собственный мой первый «церковный» опыт: все, что ли, с этим «гадом» на церковном пороге встречаются?

В общем, я им сказал, мол, нечего оглядываться на то, что поп. Мало ли, бандит на себя милицейский мундир напялил, он от этого, что, блюстителем закона, или защитником общества стал? Бандит и есть, и пуля его сыщет, пусть даже и в мундире. Так и поп этот, он что, христианин? Педераст он, и есть мерзость пред Богом и позорище перед людьми.

А пока они думали да советовались, незадачливого совратителя братец исхитрился в Москву перетащить, под крылышко известного в церковных кругах высокопоставленного архиерея, тоже из педерастов. Даю подсказку – он от патриархии поставлен был за «связи с армией» отвечать. И так они напару усердно потрудились эти «связи» налаживать, что вот совсем недавно (видать, опять приперло дальше некуда) епископа того, наконец, сняли, а вместе с ним слетел и помощник. Тут уж и братец не помог, а пожалуй, пришел его черед теперь уже о самом себе позаботиться. «Скажи мне, кто твой брат…».

А вообще,  насколько монашество увязло в содомии? Не знаю. Но по тому немалому, что знаю, думаю – минимум наполовину. Такая вот страшноватая картинка получается: погрязшее в гнусном разврате монашеское архиерейство, ранее узурпировав высшую церковную власть, единолично распоряжается, в частности, церковными назначениями. Епископ сам решает, кому быть священником, а кому не бывать: тем самым приходским «батюшкой», которому вы доверяете интимные стороны своей жизни, и своих дочерей, сыновей, внуков и внучек. Пустили козла в огород, а он оказался крокодилом.

Великая беда, как разлив реки, незаметно влилась в церковно-приходскую жизнь, а впустили ее сами те, что все приговаривали: «Нам все едино, что ни поп, то батька. До Бога высоко, до начальства далеко, мы не станем судить да осуждать, нас это не касается, что у них там наверху творится». Коснулось, нас и наших детей, дома и на приходах. И разбираться придется нам –  с тем, что творится в нашей церкви, потому что больше некому, как всегда. Это наше дело, и это наша жизнь. Вот и примемся разбираться теперь с тем, что такое монашество, священство  и епископство: откуда на нашу голову взялось, как принялось, и что с ним, таким, сегодняшним, делать, куда его девать, и от него деваться. И да поможет нам в этом Христос, Бог наш. За ним, читатель!

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии